?

Log in

No account? Create an account
o_strizak
o_strizak
........ ..............
September 2017
          1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30

o_strizak [userpic]
Олег Стрижак. МАЛЬЧИК. Часть вторая. Выпуск 1-й. 6

IX


...почти свернув за угол, я запнулся на мгновение, увидев на той стороне, на краю тротуара, девочку лет семнадцати (её и не зачали ещё, когда я мучился жёлтой луной над чёрной зимней тайгой, когда я мучился перекличкой воронов и арфы, чья-то доченька, дитя случайности и преступления запрета, из всей неё явствовало, что она в жизни не прочтёт ни одной моей строчки, зверёк в клетке),



тоненькую, в длинных ножках, колготки туманные, длинная узкая ступня, в туфельках из ничего, на высоченном и шатком каблуке, взор, не-любящий всё: по привычке и на всякий случай, бандитская копна тёмных и русых волос над носиком, и обиженно выстриженный затылок новобранца, и груди, как аквариум на ходу, вода гуляющая, упрямая (угрюмая) невзрослость, глаза, подкрашенные будто подбиты, взглянула на меня, взгляд гильзы только что отстреленной, с едким пороховым дымком. Чего-то устыдившись (себя?), я повернул налево за угол, и шагах в тридцати, на улице Льва Толстого, четыре, пивной ларь у ворот деревянных какой-то базы (на бывшей Архиерейской), я, устало постояв в небольшой очереди, выпил вожделенную кружку пива, закурил, сел на ящик, валявшийся тут же, духота солнечная августа и робкий блеск осени, и стал читать, вторая сигарета, третья, курева нужно будет купить, подумал я, ворох, веер машинописных страниц, тень чего-то мелькнула где-то...

Глухие петербургские брандмауэры, синее небо.

Здесь, где сидел я на ящике, когда-то жил дом, из начала ли века, из прошлого ли столетия. В войну его обрушила бомба, или снаряд. И в дыре не возникло ничего, небо, дощатый забор, пивной ларёк.

Впечатление было убийственным. Вежливость... вежливая, и не более того, а ход фраз, как кнутом, и всё мне по морде. Жилы мои не держали меня. Зюкнуться бы с ящика, да с воем покатиться по земле. У пивного ларя никого этим не удивишь. Тут один запрет: не кидайся на других, а во всём прочем — свобода изъявления себя, раковая шейка приедет сюда только ради увечья, убийства. Есть понятие отрицательной внутренней рецензии на рукопись, я тяжело встал, подошёл к ларьку и без очереди, по праву повторить, взял ещё кружку, отрицательная рецензия для калёных бойцов: трубный зов начать биться. Жизнь выжившему! от пива у меня, со вчера не ел, зашумело в голове. Включить механизм интриги, учинить себе поддержку, обсуждение в союзе, взятки, вождение нужных людей в ресторан, кавалерийские атаки, осады, письма на бланке, звонки, лучше (мечта всех!) по вертушке. Илюша Ляговитый, по кличке Пень, умел пробить книжку при восемнадцати (!) отрицательных рецензиях внутренних на его рукопись (по рукам ходили копии с его заявки в издательство на исторический роман о французской монахине Жанне д'Арк и её подвигах в войне протестантов против гугенотов, не вру, такое невозможно придумать), за годы жизни на Карповке я неприметно приучился к пиву Красной Баварии, полюбил его, ещё одна отлупная рецензия меня бы не удручила, я знал, что написал нечто необычное, но вдумчивый, вежливый мой читатель и речи не вёл об издании, не-издании моей рукописи, такие мелочи жизни его искренне не занимали, он говорил со мною так, словно рукописи создаются не для издания, а для чего-то иного, и досаднейшим, тонким наваждением, отлетающим вдаль, чудился мне в чужом тексте Её голос, лицо бледное, утомленные и тёмные от болезни уголки губ: ...в двенадцатой главе вашей имеются главки, напоминающие атенеев, афинеев Пир Софистов, Пирушку Мудрецов, занятно (что за Афиней? нужно будет в библиотеку...), уже из сего может выйти неожиданная, не отвечающая времени книга... он меня хвалил, мой читатель, и я не понимал его, он будто шевелил зеркальцем, а мои впечатления метались солнечным зайчиком, во все шесть этажей дома напротив, я вновь принялся читать, кое-где я невольно посмеялся, над собою, омрачился, я совершил поступок, движением почти в тысячу страниц, и не обеспокоился загодя тем, что нужно держать ответ, сидя на ящике у пивного ларька, под синим небом и грязным брандмауэром, весь мой мир, который я возводил и оберегал в течение четырёх лет, чудесных и кошмарных, рухнул, меня вычеркнули из жизни, в том моём значении, какое я себе отгородил: мой читатель знал мою тему лучше и точнее, чем я; безвестный читатель знал и Юлия, и Елену и огорчился тем, что я накидал некачественный шарж (мой перевод его фраз), а ожидали от меня портрета в духе... лучших живописцев, он говорил своим языком, не печалясь, пойму я его или нет, он был добр ко мне там, где мог бы явить строгость, и где я видел совершенное, завершенное творение, мой читатель обнаружил начало чего-то, неизвестного мне, мой внимательный читатель осмотрительно желал, чтобы я качественней отнёсся к своему ТРУДУ и своей теме, в моей жизни это значило уничтожить рукопись, и начать всё заново, но уже талантливей и умней... я чувствовал, что я повреждаюсь рассудком, сидя здесь на ящике, потому что в чёрных строчках зазвучал голос Елены, её интонации, и я увидел, о ужас, издевательскую золотую искру усмешки в её зелёном, узком, рыжем, непереносимом глазу.

Чума!.. кинув ящик и ларёк, и небо синее над брандмауэрами, я двинулся, ища двушку в кармане, цедя через пальцы мелочь, дальше от площади, к углу трамвайной остановки, где имелась будка телефона-автомата. Торговали яблоками, рельсы поворачивали, девочки загорелые и красивые шли мне навстречу. Издательство, в трубке голос Юли, похожий на южную ночь, чёрный мускат, чёрное страусово перо и ещё на что-то, это я, хрипло сказал я. Я хочу знать, кто сочинил.

Ту? маленькую, легко ответила Юля, Соболев. Нет, с неудовольствием сказал я, на фиг мне Соболев (но арифмометр в голове щёлкнул, и старая пьянь, ничтожество Соболев получил в моём мысленном поминальнике крестик). Ту, тридцатистраничную.

...Юля, как я и ждал, принялась крутить и вертеть, легко и смеясь, а затем и с заметным усилием; и я не сразу расчуял, что за кручением её словес: не просто этика проф. молчания (две вертливые девицы, загорелые и очень воодушевленные собой, стали требовательно бить ребром монетки в стекло моей будки, чтобы я убирался, им звонить хочется; я указал им, зубами и взглядом, что убью!.. и они с возмущением поволоклись на каблуках прочь, оборачиваясь искривленными губами к моей будке и говоря что-то вверх, чтобы вся улица узнала, какой я обидчик...), ничего не понимаю! ты там одна? Одна, все ушли. Тогда в чём дело? мне нужно, пойми! мне нужно, я никому не скажу, Юлин голос низкий, уже явно не желающий меня, вновь начал крутить и отпихиваться, Юля! ты же знаешь, как я тебя люблю,

(...приём, может, и запрещённый, но я взывал не к прошедшему безумию ласки, а к безумию доверительности), и из августовской вечереющей духоты и воздушного осеннего блеска начало вырисовываться нечто совершенно невразумительное, родня подпоручику Киже, рецензент, лица и фигуры не имеющий, в деле, в ведомости, в книге входящих значится автором рецензии один человек, а писал её другой: и всё это в бестолочи и путанице Юлиного изложения, ну, ты ведь знаешь Виталия, его сто лет назад выперли бы за его вечную пьянку, да вот беда, раз в сто лет наступает единственный и неповторимый момент, когда нужно отличить хорошее от плохого, и кто тут кроме Виталия разберётся, и есть у него один подставной, старик, член союза, приходит в ведомости расписаться, и все думают, что эти рецензии, три-четыре в год, Вит пишет сам, с целию приработка, и как бы глаза прикрывают, всё в порядке: Вит у них на крючке, идиоты, Вит нигде и ни у кого на крючке не будет, вильнул хвостом и ушёл в сине море, что с него возьмёшь, а пишет один его приятель, только я тебя умоляю: никому, я сама нечаянно догадалась, совсем недавно, Вит меня попросил передать ему рукопись, а потом он её принёс, с этой рецензией, твою рукопись, а Вита не было, и он у меня оставил, и Вит уже потом поговорил со мной, как с понимающей, ты же знаешь Вита, я тебя умоляю! если ты где-нибудь ляпнешь, как я потом Виту в глаза смотреть буду, а он не имеет права писать рецензии, он не то что не в списке утверждённом наших внутренних рецензентов, а даже не член союза, мы погубим Вита, а Вит его любит и почему-то очень ценит, я зря тебе всё говорю? Юля, сказал я со всею возможной убедительностью и уже нетерпеливо злясь, ты имя скажи.

Кончался август. Осенний блеск в небе. Духота. Трамвай гремел на повороте. Яблоками торговали. Юлин голос, в трубке, после раздумья, назвал имя.

Я помолчал.

Он же застрелился, — бесчувственно сказал я.

Когда? — ахнула безумно Юля.

Четыре года назад... — сказал я, медленно теряя уверенность; хотел было прибавить, что застрелился он у меня на глазах...

Фу! — засмеялась нервно, в трубке, Юля, — ну тебя! я его видела вчера. Он к Виталию приходил. Они ещё, потом, выпивать пошли...

Я держал в руке тяжёлую телефонную трубку, издающую маловразумительные звуки. Говорящую трубку, чьи-то стихи. Осторожно повесил, стальным ушком за крюк рычага. Прислушался: умолкло.

Неудобно, зацепляясь висящей на плече сумкой (тяжесть тысяч страниц, рукопись: об умершем...), вылез из телефонной будки (из будки, из будущего...), и пошёл, в уличной тени, к Карповке.